Кайдан

Никаких черных волос, компьютерных эффектов и ползающих девочек в штукатурке — зрителям середины века было достаточно мелочей. Бумажные фонарики, стук бамбука, мертвые с косами, монтаж и чуть ли не рисованные от руки задники — вот и готова машина времени.

Главное в таком фильме не сюжет все-таки, хотя в данном случае, он шедеврален. Другое так притягивает и завораживает. Другое заставляет долго еще выходить из полудремотного состояния, отходить от ступора. Это особенная атмосфера.



Здесь, конечно, режиссеру не пришлось истошно рваться, чтоб достичь желаемого эффекта. Старинная притча сделала свое дело, но нельзя забывать и о соответствующем ситуации антураже: бледные лица, колоритный макияж и прически а-ля журавлиное гнездо, национальные наряды, блеклые краски, таинственные песнопения, мертвая девушка, нежно прижимающая к груди отсеченную голову.

Наката, стараясь избежать упрёков в архаичности, позволяет себе более явное и детальное раскрытие извечных аспектов человеческого существования, чем прежде, когда они ещё пребывали под негласным табу, освещаясь в лучшем случае полунамёками, через отражённое действие. От любви, нисходящей до сжигающей страсти, и до смерти, показанной в натуралистичных подробностях, с обилием крови.

Режиссер выложил, как на духу, что снимал свой Кайдан не для ценителей древностей, а для зрителей образца 2007 года. И это заметно. С одной стороны, он будто стремится придерживаться канона: фильм открывает певец-сказитель в манере национального театра (дзёрури), первая треть фильма развивается в манере сёмингэки, вялотекущей семейной истории, без видимых признаков кошмара. Планы снимаются с нижней точки, нет излишеств в рапидах и трэвелингах, на роль Синкити, "синей бороды", приглашен актер театра кабуки Кикуноскэ Оноэ. Кровавые эпизоды разыграны нарочито, с применением кустарных средств, без компьютерной аффектации. Заскучавшие на первой половине фильма школьники ещё могут простить фольклорную окантовку, специфический артистизм (нимаймэ), тягучесть сюжета и путаницу лиц (по ходу фильма героя окружают пять женщин), но при виде архаического грима и "аццтойных" спецэффектов они окончательно впадают в прострацию. Впрочем, провал пубертатных запросов нельзя связать с достоинствами фильма. Зритель, воспитанный на японской классике, способен оценить подражательные старания Хидэо Накаты по возрождению духа старого кино, но ему, как никому другому, заметен разбег фальсификации прозападного продукта.

Ленивая камера, топорные компьютерные эффекты, одинаково постные лица у призраков и у живых людей, даже капающая с потолка вода капает оттуда безо всякого удовольствия. Смотреть все это — пытка, конечно, но обижаться на Накату не хочется: чувствуется, что снимать «Кайдан» было еще тоскливей.

Проблемы у "Кайдана" начинаются тогда, когда, собственно, начинается кайдан. Японские привидения, еще не очухавшиеся после многочисленных прозваниваний, появляются в кадре всегда некстати и ведут себя настолько предсказуемо, что их становится просто жаль. Лучше бы не высовывались вовсе, а тихо отмокали в речке. Так страшней. В конце-концов, забросив мелодраму с чайниками, но уже почувствовав, что ужаса не получается, Наката запаниковал и переключился на банальную поножовщину. В результате из тонкого кармического иглоукалывания, в который вполне мог превратиться наш "Кайдан", получился какой-то самурайский слэшер с участием сельхозинвентаря. В общем, когда по экрану побегут японские крестьяне с косами и граблями, будет лучше прекратить просмотр, зафиксировав в памяти чайные церемонии и кабуки со снежинкой.