Возвращение в Брайдсхед

Любимый аргумент прижизненных противников Ивлина Во: как может что-то утверждать человек, неспособный привести к единому знаменателю свои собственные взгляды. «Возвращение в Брайдсхед» хорошо иллюстрирует эту претензию, провозглашая под одной обложкой абсолютно противоречащие друг другу ценности: роман написан католиком, но от лица воинствующего атеиста, сатира на праздный класс перемешана с сентиментальной тоской по гибнущей на глазах автора старой сословной Англии. Новая экранизация, разруганная англоязычной прессой за декоративность и мелодраматизм, жертвует массой занятных подробностей, по-голливудски упрощает сюжет (кроме прочего, сокращена вся политическая линия), но идейную амбивалентность оригинала передает довольно точно.

«Возвращение в Брайдсхед» — одно из серьезных (в противовес ерническим комедиям нравов вроде «Незабвенной» или «Упадка и разрушения») произведений Во, написанное после принятия писателем католичества, и оно имеет свою каноническую экранную версию — британский сериал 1981 года с Лоренсом Оливье и Джереми Айронсом. Новая экранизация, хотя и длится более двух часов, не обходится без обширных купюр, и поэтому концептуально несколько отличается от романа. Вопросы строгой религиозной морали, которые интересовали тут самого Во, оказались вытеснены на периферию — так же, как и вся гетеросексуальная любовная линия, которая кажется анекдотом (весь сыр-бор — из-за одного поцелуя и, спустя годы, одной ночи на борту океанского лайнера). А в центре внимания — неудобное положение парвеню за столом дважды рафинированных аристократов. И, конечно же, садово-парковые прелести.

Весь фильм превратился в некий ретроводевиль, потерявший всю глубину своего литературного первоисточника. Драма английской аристократической семьи здесь подана чуть ли не в таблоидном формате. Актерские работы тоже к особым достижениям картины не отнести, разве что за исключением Мэттью Гуда, выразительно исполнившего непростую роль. На выходе получается, что безоговорочный плюс у картины только один – картинка. И та, пожалуй, не настолько шедевральна, чтобы ради нее терпеть двухчасовую профанацию великого произведения.